Главный герой здесь не человек из календаря, а Мэделайн Матесон, и вот она идет по краю боли, держась за упрямую нежность. Итак, семейная пара — Мэделайн и Майкл Матесон — много лет живет ожиданием, словно часами на ладони, и никак не получается завести ребенка. Так вот, надежда вдруг включается ярче лампы: Мэделайн наконец забеременевает, и вынашивает плод семь с половиной месяцев, дыша как будто будущим. Но ну и вот, вместо праздника приходит несчастный случай, ужасный, слепой, без права на исправления. В один миг гибнут Майкл и нерожденный младенец, и воздух в доме становится тяжелым, будто на нем оседает пепел. Вот так, несмотря на трагедию, Мэделайн решает рожать, пускай даже и мертвый плод, потому что внутри у нее логика иной природы. Проходит время, и спустя две недели она получает свое мертвое дитя, неподвижное, но не исчезнувшее. И вот тут начинается самое страшное, потому что реальность ломается об колено. Ребенок не совсем мертв, и вот мать возвращает его к жизни, тихо, как будто спорит с самим временем. Она нарекает дитя Грейс, то есть Изящество, и так имя становится ножом и молитвой одновременно. Так вот, Грейс — младенец, но он приносит не только любовь, а и странные, пугающие метки. Мэделайн забирает ребенка к себе в дом, и тишина там теперь звучит громче шагов. Но вскоре дитя начинает чахнуть: выпадают волосы, кожа съеживается, будто жизнь уходит из него по нитке. Итак, традиционная медицина не становится спасением, и недоверие к ее строгим законам только крепнет. Тогда Мэделайн вновь кормит ребенка грудью, веря, что материнский инстинкт сильнее любого диагнозa. Ну и вот, в самый неподходящий миг она сама падает в обморок, будто организм отказывается быть и судом, и палачом. Потом мать понимает, что Грейс голодна, что ребенок ищет не просто питание, а что-то другое, более жестокое. Так вот, Грейс не пьет молоко, и это уже не метафора, а прямое условие ее существования. Она будет пить… кровь, и от этой фразы холод ползет по костям, даже если произносит ее один лишь ум. И теперь перед Мэделайн встает вопрос, который страшнее любого монстра: способен ли ты убить человека, чтобы прокормить ребенка. Итак, каждый день превращается в нравственный лабиринт, где на стенах — материнская любовь, а на полу — следы выбора. Вот так кино, словно верлибр боли, ведет тебя от надежды к трагедии и обратно, но обратно уже в другой ад. Ну и в конце ощущается: чем ближе Грейс к человеку, тем дальше она от обычного мира, и тем ближе Мэделайн к решению, которое не отменить. Так вот, семейная нежность здесь рвется на части, но не исчезает, просто становится кровавой, непереносимой правдой. И вот уже ты чувствуешь ритм фильма, где каждый вдох Мэделайн — спор с совестью, а каждое молчание — как приговор.